Почему Россия мыслит войной. Часть 3

Если первые две части моей разведки были посвящены «археологии» и «оптике» – тому, откуда выросла российская стратегическая культура и как Запад наконец начал ее видеть, – то третья часть посвящена инструментарию. Мы переходим от вопроса «Почему они это делают?» к вопросу «Как именно они взламывают нашу способность мыслить и сопротивляться?».

В центре этого анализа – концепция когнитивной войны (Cognitive Warfare) (2020). В отличие от классической информационной войны, которая борется за то, что мы думаем, когнитивная война направлена на то, как мы думаем. Как отмечает в своих отчетах для НАТО исследователь Франсуа дю Клюзе, мозг сегодня стал «шестым театром военных действий». Цель агрессора здесь – не убедить нас в своей правде, а сделать нас неспособными отличить правду от лжи, парализуя саму волю к защите.

Этот технологический прорыв стал возможен благодаря сочетанию трех интеллектуальных и цифровых столпов:

Теория «рефлексивного управления» и «Алгебра совести» Владимира Лефевра, которые еще в 1960-х годах придали коварству статус высокой математической дисциплины.

Лингвистическая диверсия, или то, что Александр Богомолов называет «семантическим мародерством» – технология захвата и искажения чужих значений для уничтожения идентичности врага.

И цифровое масштабирование – превращение либеральной идеи «Мягкой силы» Джозефа Ная в агрессивную «Острую силу» (Sharp Power), где алгоритмы ИИ и дипфейки автоматизируют процесс дезориентации общества.

Математика коварства: «Алгебра совести» Владимира Лефевра

Чтобы понять технологию российской когнитивной войны, мы должны отказаться от наивного предположения, что наш оппонент руководствуется той же логикой, что и мы. Фундаментальное объяснение этого расхождения дал математик и психолог Владимир Лефевр, чья работа «Алгебра совести» (1982) стала ключом к дешифровке советской (а ныне – российской) стратегической культуры.

Лефевр начал разрабатывать свои идеи еще в середине 1960-х годов в Советском Союзе. Это сделало его концепции фундаментом, на котором спецслужбы СССР, а впоследствии и РФ, строили свои операции десятилетиями. После эмиграции из СССР в 1974 году он продолжал работать в США, где издал свой главный труд на английском языке – «Algebra of Conscience». В нем он пытался объяснить американскому истеблишменту, почему переговоры с Кремлем часто заходят в тупик: из-за принципиально разной математической модели различения добра и зла.

Возник парадокс, который определил судьбу современной гибридной войны. На Западе от идей Лефевра в основном отмахивались, воспринимая их как сложную академическую экзотику. В России же его теории были официально приняты на вооружение военной наукой в середине 90-х годов. В частности, полковник С. Комов в 1997 году прямо цитировал Лефевра, описывая «рефлексивное управление» как ключевое оружие в «информационно-психологической борьбе».

Впервые термин «рефлексивное управление» (reflexive control) появляется в работе Лефевра «Конфликтующие структуры» (1967). Он описал его как процесс, в котором один из участников конфликта передает другому «основания для принятия решения», приводящие к выгодному первому результату. Это был момент, когда психология стала частью математической теории игр.

Лефевр первым начал рассматривать конфликт не просто как столкновение сил, а как взаимодействие двух интеллектов, где каждый пытается смоделировать мышление другого. Суть заключается в том, что в играх с рефлексией побеждает тот, кто имеет более высокий «ранг рефлексии» – то есть тот, кто способен просчитать не только шаги противника, но и то, как противник просчитывает его собственные шаги.

В своей самой известной работе «Алгебра совести» Лефевр сравнил две этические системы, которые фактически объясняют антагонизм современных стратегических культур:

• Первая этическая система (Западная): В ней «компромисс между добром и злом воспринимается как зло». Это культура, основанная на правилах и четких моральных императивах.
• Вторая этическая система (советская/российская): в ней «компромисс между добром и злом воспринимается как добро». Лефевр математически доказал, что в этой системе конфликт является базовым состоянием, а коварство и манипуляция считаются легитимными инструментами для достижения цели.

Для Лефевра объектом атаки является «внутренний монитор» противника – его самосознание. Если вы можете изменить то, как человек видит себя и свои ценности, вы получаете полный контроль над его поведением.

Цель этой математически выверенной коварности заключается в том, чтобы заставить противника добровольно принять решение, которое выгодно агрессору, но губительно для самого противника. Когда мы слышим о «страхе эскалации» или «необходимости компромисса» в западных столицах, мы видим успешный результат рефлексивного управления: противник действует в рамках навязанной ему чужой логики, считая ее своей собственной.

Семантическое мародерство: Лингвистическое оружие Александра Богомолова

Если Лефевр предоставил нам «чертеж» российской коварности, то Александр Богомолов (директор НИСИ) описывает сам «язык», на котором эта коварность разговаривает с миром. Его концепция семантического мародерства является критически важной для понимания того, как когнитивная война разрушает идентичность противника.

Россия, не имея привлекательной модели будущего, действует как паразит на теле западной цивилизации. Семантическое мародерство – это технология «похищения» ключевых демократических понятий и их переполнения противоположным содержанием.

Как это работает? Агрессор берет термин, имеющий положительное значение в Первой этической системе (например, «суверенитет», «права человека», «антифашизм», «мир»), и использует его для прикрытия действий, которые по своей сути являются прямо противоположными.

Как отмечает Богомолов, Россия использует свое глубокое знание западного (и особенно украинского) контекста не для диалога, а для диверсии. Зная наши «чувствительные точки» и ценности, она превращает их в уязвимости. Когда Россия говорит о «защите гражданских», она создает семантический щит для совершения военных преступлений.

Конечная цель этого процесса — не просто дезинформация, а разрушение самой возможности взаимопонимания. Когда слова теряют свой стабильный смысл, противник теряет способность описывать реальность. Возникает состояние, которое Богомолов определяет как потерю «семантической безопасности»: мы пытаемся защищаться языком, который уже в значительной степени оккупирован врагом.

В сочетании с рефлексивным управлением Лефевра, семантическое мародерство создает эффект «зеркального лабиринта». Западный политик, пытаясь найти «компромисс» (что является добром в его системе), попадает в ловушку, где само слово «компромисс» для россиян является лишь средством фиксации тактического преимущества перед следующим ударом.

От «Привлекательности» к «Перфорации»: Слом концепции Soft Power

В 1990 году, когда Джозеф Ней ввел понятие «мягкой силы» (Soft Power), он исходил из предположения, что международная политика – это открытый рынок идей. Най утверждал, что государство становится сильнее, если оно привлекательно: если его культура, ценности и политика вызывают восхищение, другие страны добровольно последуют его примеру.

Однако российская стратегическая культура (как мы видим через призму «Алгебры совести» Лефевра) восприняла эту идею не как приглашение к честной конкуренции, а как инструкцию по поиску слабых мест.

В 2017 году исследователи Кристофер Уокер и Джессика Людвиг ввели термин Sharp Power (Острая сила), чтобы описать, во что превратилась «мягкая сила» в руках авторитарных режимов. В отличие от Soft Power, которая стремится притягивать, Sharp Power стремится пробивать (перфорировать) информационную среду противника.

По мнению Уокера и Людвига, Россия не ставит целью сделать свою модель привлекательной. Ее цель – использовать открытость западных обществ (свободу СМИ, академические обмены, НПО) для введения токсичного контента. Это и есть практическое воплощение семантического мародерства: использование инструментов демократии для ее разрушения.

Метафорически это можно назвать «информационной инфекцией». Если мягкая сила – это «свет», то острая сила – это «вирус». Она использует «липкую силу» (экономическую зависимость) и коррупцию элит, чтобы создать ситуацию, когда противник становится заложником собственных интересов и не может сопротивляться.

В этом контексте «подлость» как стратегия достигает своего пика. Она использует лучшие стороны демократий – их толерантность, плюрализм и веру в диалог – как точки входа для деструктивного влияния. Как отмечал Александр Богомолов, агрессор играет на «чувствительных струнах» западного либерализма, заставляя его сомневаться в собственных ценностях и легитимности.

Цифровая диктатура хаоса: алгоритмическое рефлексивное управление и «цензура шумом»

Финальный этап эволюции российской коварности произошел на пересечении психотехнологий 1960-х и больших данных (Big Data) 2020-х. В цифровом пространстве когнитивная война перестает быть делом отдельных агентов влияния и становится автоматизированным процессом «хакинга» человеческого сознания.

Если по Лефевру рефлексивное управление требовало сложного моделирования «вражеского интеллекта», то сегодня алгоритмы социальных сетей делают это автоматически. Используя ИИ, агрессор выявляет когнитивные уязвимости целых социальных групп. Дипфейки (Deepfakes) становятся идеальным инструментом создания «ложных оснований»: когда вы не можете верить собственным глазам и ушам, ваша способность к рациональной рефлексии отключается.

В мире, где царит «Острая сила», классическая цензура (запрет) больше не нужна. Как доказывает Питер Померанцев, сегодня Россия использует стратегию затопления правды белым шумом. Когда на одно реальное событие генерируется тысяча противоречивых интерпретаций, возникает когнитивная перегрузка. Цель – не убедить вас во лжи, а утомить вас настолько, чтобы вы поверили, что «истины не существует».

Генеративный ИИ позволяет масштабировать «семантическое мародерство» Богомолова до промышленных масштабов. Теперь для захвата значений не нужны идеологи – бот-сети в реальном времени размывают смыслы слов, создавая состояние постоянной информационной дезориентации.

В этом цифровом шторме российская стратегическая культура находит свое идеальное оружие. Это уже не просто война за территорию, это война за право определять, что является реальным. Как отмечал Франсуа дю Клюзе, в когнитивной войне «мозг – это территория, которую нельзя огородить колючей проволокой». Если агрессору удается взломать ваш «внутренний монитор», он побеждает без единого выстрела.

Технология когнитивного взлома – это не просто совокупность фейков. Это целостная экосистема, где математика Лефевра, лингвистика Богомолова и алгоритмы ИИ работают синхронно. Эта система использует нашу демократическую открытость как точку доступа для вируса коварства, целью которого является полное разрушение способности свободного мира к совместным действиям и защите собственных ценностей.

Завершая эту часть исследования, мы должны определить: российская стратегическая культура – это не просто набор устаревших имперских амбиций. Это действенная, адаптивная и предельно циничная технология, которая превратила коварство в свой главный геополитический актив.

Давайте посмотрим на некоторых примерах, как это работает.

Вот сегодняшний пост моего грузинского коллеги Гели Васадзе Gela Vasadze: «Утром друг прислал три коротких видео с «казахских» каналов, где люди, очень похожие на казахов, говорят о массовой вербовке в Казахстане, о том, что среди казахов флаг Казахстана замещается флагом Украины, о двуличии Анкары, у которой, оказывается, спадают штаны, и даже о соросятах как теневом правительстве Казахстана. Сценарий примитивный и потому рабочий. Сначала – страх: «вас втягивают в чужую войну». Потом – символическая паника: «у вас уже отобрали флаг». Затем – разрушение доверия к альтернативным центрам силы: «Анкара вас предаст». И вишенка на торте – конспирология о теневом правительстве. Классика позднеимперского жанра. И посыл очень понятный: сдохнем вместе с путинской империей, но не дадим нацистам-националистам захватить «нашу» страну и создать современное национальное государство. Ссылки и имена приводить не буду – имя им легион. Но, как говорится, караван идет...».

Это идеальная иллюстрация «Острой силы» в ее чистейшем, агрессивном воплощении. Здесь мы видим и рефлекторное управление – россияне не убеждают казахов полюбить «русский мир». Они создают ложные основания для страха через классическое изменение рефлексии субъекта: заставить Казахстан занять позицию пассивного нейтралитета, который на самом деле выгоден только Москве, используя естественный инстинкт самосохранения как рычаг управления.

То, что Гела пишет «имя им легион» и «ссылки приводить не буду», подчеркивает стратегию затопления правды шумом – огромное количество коротких видео, бьющих по разным триггерам (Анкара, Сорос, флаги), создает ощущение тотального хаоса. Цель – вызвать у рядового гражданина Казахстана когнитивную усталость, чтобы он просто «выключил» критическое мышление.

Собственно, этот пример показывает, что российская стратегическая культура – это экспортная модель коварства. Она работает по единому шаблону как в Украине, так и в Казахстане или Грузии и бьет в одну точку – разрушение национальной субъектности. Тезис «не дадим националистам создать современное государство» – это главный страх империи.

Также это касается сонма комментаторов-россиян, известных под саркастическим названием «хорошие русские». Возьмем посты бывшего российского политика Альфреда Коха. Даже если он искренне желает Украине победы (что вполне возможно на личностном уровне), его деятельность можно рассмотреть как кейс интеллектуальной «мягкой силы», которая имеет специфические побочные эффекты.

Когда российский либерал использует лозунг «Слава Украине!», это может быть как актом солидарности, так и актом присвоения. Это создает иллюзию общего смыслового пространства, где российская оппозиционная мысль получает право «модерировать» украинскую повестку дня. Возникает ситуация, когда россиянин (даже оппозиционный) начинает поучать украинцев, как им правильно воевать, реформироваться или строить свое государство. Это – мягкая форма доминирования.

Кох часто пишет в стиле «острой правды», критикуя украинское руководство, Запад или положение дел на фронте. Это может работать как рефлексивное управление. Он подает «основания для принятия решения» (пессимистические прогнозы, разочарование в помощи Запада), которые деморализуют украинского читателя. В результате читатель испытывает усталость. В отличие от прямой пропаганды Кремля, которую мы отсекаем сразу, слова «своего» (того, кто говорит «Слава Украине») проникают через фильтры защиты гораздо глубже.

Ну и в конце концов, для российских либералов Кох является одним из тех, кто «сохраняет лицо» их культуры. Через таких интеллектуалов Запада и части Украины продается идея, что «с россиянами можно договориться, смотрите, какие они умные и проукраинские». Это размывает тезис об экзистенциальной пропасти между этическими системами (по Лефевру). Это создает ложную надежду на то, что внутри РФ есть субъект, способный к другой стратегической культуре, хотя на самом деле это лишь другая обертка той же системы.

Еще более тонкий и опасный пример «хакинга» западного регистра происходит прямо сейчас на зимних Олимпийских играх в Милане и Кортина-д'Ампеццо. Это идеальная площадка для демонстрации того, как Россия использует инструменты «Острой силы» (Sharp Power) для прорыва международной изоляции.

Россия активно использует западный дискурс о недопустимости дискриминации. Они апеллируют к тому, что отстранение атлетов по национальному признаку – это «нарушение прав человека». Это классическое семантическое мародерство: режим, который ежедневно нарушает право на жизнь тысяч людей, использует либеральную терминологию «прав», чтобы вернуть своих «агентов в форме» на международную арену. Цель этого прозрачна и понятна – заставить МОК и итальянских организаторов действовать по логике Первой этической системы (где правила инклюзивности являются священными), тем самым разрушая политическое единство Запада.

Единственным адекватным ответом на эту угрозу не может быть просто «контрпропаганда» – она только усиливает «шум». Настоящий антидот заключается в переходе к стратегии когнитивной устойчивости, где важны такие понятия, как семантическая гигиена, интеллектуальная деоккупация и системная солидарность.

В первом случае речь идет о возвращении собственным значениям слов. Мы должны прекратить играть в «рефлексивные игры» врага, используя его терминологию.

Интеллектуальная деоккупация предполагает осознание того, что любой «диалог» с носителем Второй этической системы без позиции силы и четких красных линий является лишь формой капитуляции.

Ну и в конце концов. Наша солидарность должна работать на понимание того, что когнитивная атака на одного является атакой на всю систему ценностей.

Как отмечал Александр Литвиненко, победа в этой войне возможна только через осознание врагом невозможности достижения его целей. А это начинается с нашей способности видеть коварство в момент его зарождения и отказываться быть объектом рефлексивного управления.

Продолжение следует.