Почему Россия мыслит войной: ключ к пониманию имперского поведения

Исследование российской стратегической культуры – это настолько разветвленная сфера, что охватить ее одним махом практически невозможно. Более того, сам термин «стратегическая культура» родился именно из попытки понять поведение СССР. Предлагаю вам первую часть своего исследования о российской стратегической культуре, где я собрал основные мысли западных исследователей второй половины XX века, которые занимались этой темой.

Джек Снайдер: Отец-основатель

Отцом-основателем этой теории стал Джек Снайдер (Jack Snyder), который в своем докладе для RAND Corporation в 1977 году впервые использовал этот термин («The Soviet Strategic Culture»). Целью доклада была попытка объяснить иррациональность советских подходов – почему советское руководство мыслит категориями ограниченной ядерной войны иначе, чем США. Доклад Снайдера стал революционным, поскольку он бросил вызов господствовавшему тогда на Западе «рационализму» (теории игр), согласно которому все игроки должны были бы действовать одинаково при идентичных обстоятельствах.

Снайдер утверждал, что американские стратеги ошибались, считая, что советские коллеги мыслят так же, как они. В отличие от западного подхода, где война – это математическое уравнение затрат и выгод, в Советском Союзе война – это продукт исторического опыта, географии и политической структуры. Он определил стратегическую культуру как совокупность идей, эмоциональных реакций и привычных паттернов поведения, которые члены стратегического сообщества приобрели через обучение и имитацию. Соответственно, стратегические решения принимаются не в интеллектуальном вакууме, а через «призму» предыдущих побед и поражений (особенно опыта Второй мировой войны).

Снайдер выделил несколько ключевых отличий, в частности:

• Наступательность: Советская культура склонялась к активным, наступательным действиям даже в ядерной стратегии. Понятие «сдерживание» (deterrence) в Москве воспринималось иначе – не как пассивная угроза, а как готовность нанести удар первым, если война неизбежна.
• Ядерное оружие как «мегаартиллерия»: для советского руководства это был не только политический инструмент. СССР готовился не просто к «взаимному уничтожению», а к выживанию и победе в ядерном конфликте.
• Роль институтов: Стратегическая культура формируется внутри бюрократических структур. Поскольку в СССР армия имела монополию на стратегическое мышление, она навязывала всему руководству свое видение: «война – это неизбежный инструмент классовой борьбы».

Колин Грей: Стратегия как антропология

Следующий исследователь – Колин Грей (Colin S. Gray) – развил идеи Снайдера, превратив «стратегическую культуру» из аналитического инструмента в фундаментальную философию. Если Снайдер фокусировался на бюрократии, то Грей смотрел на проблему шире – через призму истории и антропологии.

Грей утверждал, что стратегия не может быть «внекультурной». Стратеги – это люди, выросшие в определенной языковой, религиозной и исторической среде. В отличие от исследователей, которые считали, что культура лишь «влияет» на стратегию, Грей настаивал: стратегия и есть культура. Вы не можете отделить стратегический выбор от культурного кода того, кто этот выбор делает.

Грей уделил много внимания тому, как география формирует стратегическую культуру. В случае России он выделял проблему отсутствия естественных границ. Это породило культуру «экспансии ради безопасности». Чтобы чувствовать себя защищенной, Россия должна контролировать соседей, создавая буферные зоны. Важным элементом стал также континентальный менталитет. Россия – это типичное сухопутное государство (Heartland), чья стратегическая культура основана на контроле территорий, а не на господстве в море или «мягкой силе».

Для Грея не существовало принципиальной разницы между Московским царством, Российской империей и СССР. Он считал, что для российской стратегической культуры характерна вера в то, что только сильная, централизованная власть может спасти страну от хаоса. Отсюда следует восприятие военной мощи как единственного надежного инструмента дипломатии. «Уважение» в международных отношениях для российского стратега тождественно «страху». Колин Грей был «стратегическим пессимистом»: он предупреждал, что падение коммунизма не изменит эти коды, поскольку они укоренились значительно глубже, чем марксизм-ленинизм. К сожалению, эти предостережения были в основном проигнорированы.

Фриц Эрварт: Осажденный менталитет

Тема «осажденного менталитета» (Siege Mentality) стала главной в работах Фрица Эрварта (Fritz Ermarth) – именно так его чаще всего транскрибируют в Украине. Эрварт, имея опыт работы на вершине разведывательного сообщества США (в частности, как председатель Национального разведывательного совета), привнес в теорию сугубо прагматическое измерение.

Он утверждал, что Россия чувствует себя «островом» во враждебном море. В отличие от США, защищенных океанами, Россия уязвима со всех сторон. Это создает психологию «осажденной крепости», где любое влияние извне воспринимается как подрывная деятельность. Такой менталитет используется властью для оправдания авторитаризма: «если мы в осаде, мы не можем позволить себе раздор».

Эрварт подчеркивал: для российской стратегии не важно, является ли угроза реальной с точки зрения Запада. Важно, что Кремль считает ее реальной. Если НАТО говорит об «оборонном союзе», российская культура автоматически переводит это как «инструмент окружения». Также аналитик отмечал, что внешняя политика РФ является продолжением внутренней выживаемости режима. Чтобы поддерживать статус «великой державы», Россия вынуждена постоянно демонстрировать силу. Если она не доминирует над соседями, то, в собственном понимании, начинает приходить в упадок.

Согласно Эрварту, российская стратегическая культура не видит границы между «миром» и «войной». Мир – это просто фаза подготовки к следующему этапу противостояния или ведения войны другими средствами (энергетическими, разведывательными и т. д.).

Продолжение следует.