Война стала повседневностью: как Украина утратила эйфорию, но не сопротивление

Наконец-то я завершил хронологическую часть своего исследования об украинской стратегической культуре. Предлагаю вашему вниманию пятую часть, охватывающую период с 2022 по начало 2026 года. Финальная часть будет чисто теоретической и логически вытекать из всех предыдущих разделов моего эссе.

Описывать этот период объективно сложно, поскольку хронология еще не закрыта. События, которые мы пытаемся осмыслить, еще продолжаются, а дистанция, необходимая для анализа, еще не появилась. То, что сегодня выглядит как закономерность, завтра может оказаться случайностью – и наоборот. Поэтому все написанное ниже следует читать как попытку зафиксировать контуры процесса, а не его итоги.

В 2014 году Сеть спасала государство от коллапса – действуя вместо Вертикали там, где та была парализована или предала. Это была компенсация дисфункции. В 2022-м произошло нечто качественно иное: впервые в новейшей истории Украины Сеть и Вертикаль двигались в одном направлении – не потому, что одна победила другую, а потому, что экзистенциальная угроза создала единый вектор действия. Это было не слияние, а синхронизация под давлением – принципиально иная вещь. Слияние предполагает структурное изменение. Синхронизация – лишь общее направление движения, которое может разойтись, как только давление ослабнет.

Социологи точно фиксируют этот момент. В декабре 2021 года лишь 20% украинцев считали, что страна движется в правильном направлении. Это был не только результат двух с половиной лет правления Зеленского, но и проявление хронического украинского цикла: завышенные ожидания от нового президента, затем быстрое разочарование.

Зеленский, набравший 73% на выборах 2019 года, уже через два с половиной года руководил страной с постоянной ротацией правительств, где практически вся команда 2019 года оказалась в отставке, а силовой сектор был перестроен в 2021-м – как раз тогда, когда угроза вторжения стала очевидной.

Именно те, кто пришел тогда – Залужный, Буданов, Резников, Литвиненко – вытянут самые тяжелые месяцы войны. Но это станет понятно только потом. И это на фоне «Вагнергейта» – сорванной спецоперации по задержанию боевиков ЧВК «Вагнер», которую отложили из-за нежелания обострять отношения с Москвой накануне переговоров, и которая так и не состоялась.

Кремль расценивал эти 20% как признак коллапса государственности. Путин пытался вести переговоры напрямую с Вашингтоном – в обход Киева: весеннее сосредоточение войск 2021 года и Женевский саммит должны были стать признанием «сферы влияния». Параллельно «нормандский формат» фактически замер.

Американцы публично предсказывали скорый крах, часть украинских элит, связанная экономическими интересами с Россией, избегала признания неизбежности войны. Классическая предколлапсная конфигурация: дисфункциональное государство, расколотые элиты, деморализованное общество, нерешительный Запад. Но это была категориальная ошибка.

Российские аналитики измеряли доверие к Вертикали и экстраполировали его на устойчивость общества – не понимая, что в Украине это уже давно разные вещи. В постсоветской логике гражданин либо лоялен к государству, либо апатичен. Третьего варианта – горизонтальной самоорганизации вне государства и вопреки ему – в их моделях просто не существовало.

Уже осенью 2022 года показатель «правильного направления» подскочил до 51%, а в феврале-марте 2023 года достиг 61% – самого высокого показателя с начала полномасштабного вторжения. Параллельно в начале полномасштабного вторжения 73% поддерживали борьбу до победы (Gallup, 2022). Это эмпирический отпечаток синхронизации – и одновременно свидетельство того, насколько глубокой была трансформация по сравнению с 2014 годом: тогда Сеть мобилизовалась, но общественный консенсус оставался хрупким и регионально расколотым. Теперь он охватил страну.

Но механизм остался прежним: в первые дни вторжения Сеть вновь заполнила вакуум – территориальная оборона, волонтерская логистика, муниципальные штабы, квартальная мобилизация первых недель заработали еще до того, как официальные приказы успели дойти. Разница заключалась в том, что на этот раз Вертикаль не отступила. Зеленский остался в Киеве и ответил на предложение об эвакуации: «Мне нужно оружие». Армия остановила врага физически. Сеть заполнила пространство между фронтом и тылом. Все три опоры держались одновременно – и только вместе.

То, что западные аналитики назовут «Ukrainian Way of War», имело свою внутреннюю логику. Британский институт RUSI, описывая использование систем «Кропива» и «Дельта», говорил о «цифровом управлении» – но за этим стояло нечто более глубокое. Артур Себровски и Джон Гарстка в своей программной работе «Network–Centric Warfare: Its Origin and Future» (1998) сформулировали суть сетево-центрической доктрины: преимущество достигается не просто количеством танков, а объединением всех участников в единую информационную сеть, которая радикально ускоряет цикл принятия решений.

Украинское общество тридцать лет отрабатывало эту логику через волонтерские сети и децентрализацию. Полномасштабная война дала ей практическое применение. Именно поэтому первая фаза – маневренная и динамичная – стала идеальным полем для реализации украинской версии Auftragstaktik (миссионно-ориентированного управления). Это не означало отсутствия генерального замысла – но решения не просто «спускались» сверху, а делегировались: там, где вертикальная связь прерывалась или где Вертикаль была парализована, субъектность переходила на уровень капитана или сержанта.

«Старлинк» закрыл разрыв в связи, коммерческие дроны дали «глаза», а ИТ-волонтеры писали код между обстрелами. Это было органичное выражение стратегической культуры, наконец-то нашедшей свое поле применения. Ноябрь 2022 года – освобождение Херсона – стал апогеем этой синхронизации. Но за ним последовало то, чего нельзя было избежать – позиционная война. И она изменила почти все.

Горизонтальная инициатива, блестяще работавшая в маневре, в окопной войне уступает место централизованному планированию и промышленной логистике. Добровольная мобилизация исчерпывается – на смену приходит принудительная, и это первая точка, где государство и общество открыто расходятся в интересах.

Коррупционные скандалы 2023 года – закупки в Министерстве обороны, так называемые «яйца по 17 гривен» – ударили именно по тому, что удерживало консенсус: доверии к институтам. Обе вещи были правдой одновременно: злоупотребления существовали, и их использовали во внутренней политической игре. Напряжение между Офисом президента и командованием ВСУ, которое уже тлело, стало структурной проблемой. Это было столкновение двух логик легитимности: ВСУ с авторитетом, завоеванным в бою, – и ОП с вертикальной логикой контроля.

Контрнаступление лета 2023 года, которое ожидалось как переломный момент, не дало желаемого прорыва. Это был момент, когда разрыв между ожиданием и реальностью стал публичным. Именно здесь Network-Centric Warfare столкнулась со своим пределом: OODA loop работает в маневренной фазе – в окопной войне он дает сбой. Горизонтальная инициатива снизу не заменяет тяжелой артиллерии и авиации, которых не хватало. Социология зафиксировала сдвиг: после пика в 61% показатель «правильного направления» начал устойчиво снижаться. Люди перестали ждать быстрой победы и начали считать цену долгой войны.

Отставка Залужного в феврале 2024 года стала наиболее красноречивым симптомом этого процесса. Залужный олицетворял «Сеть» в ее военном измерении: горизонтальное доверие, рейтинг в 88% в конце 2023 года, авторитет, не назначенный сверху. В ноябре того же года он опубликовал в The Economist статью «Modern Positional Warfare and How to Win It» – публично заявив, что война в нынешнем виде зашла в тупик и требует принципиально новых технологических подходов. Действующий главнокомандующий противоречил официальному нарративу Банковой, обращаясь к обществу в обход Вертикали.

Зеленский не согласился с оценкой «тупика». Это столкновение двух публичных позиций ускорило отставку не меньше, чем сами рейтинги. Для Вертикали авторитет Залужного был структурной проблемой независимо от личных отношений. Реакция общества – молчаливое принятие отставки – была не пассивностью, а рациональным расчетом: «не время».

Показательно и назначение преемника: Сырский имел опыт и оборонительных боев, и маневренных операций – «Вертикаль» представила это как прагматический выбор для новой фазы. Но он получил доверие лишь 40% общества против 88% у предшественника – цена смены командующего оказалась не только кадровой, но и общественной.

К 2024 году война перестала быть чрезвычайным положением и стала нормой. Это тонкое, но принципиальное изменение: чрезвычайное положение мобилизует, а норма – истощает. Мета-анализ пятидесяти эмпирических исследований влияния вооруженных конфликтов на социальную сплоченность (International Studies Review, 2023) показывает, что длительная война в большинстве случаев снижает социальное и политическое доверие, а также межгрупповую кооперацию.

Украинские данные подтверждают эту закономерность с точностью: если в 2022 году значительная часть общества находилась в состоянии мобилизационного подъема, то к 2024 году 87% украинцев сообщили об опыте по крайней мере одной критической стрессовой ситуации, а уровень психологического истощения стал тотальным. Стресс перестал быть временной реакцией и стал постоянной частью жизни.

Гражданская активность в формальном смысле упала с 63% в 2022 году до 47% в 2024 году. (USAID Engage/Info Sapiens, 2024) Но неформальные формы – волонтерство, взаимопомощь – оставались стабильными: люди не отказывались от участия, а выбирали его форматы в соответствии со своими эмоциональными возможностями. Сеть трансформировалась – меньше эйфории, больше рутины. И именно эта рутинизация является самым точным описанием процесса: не отказ от сопротивления, а изменение его качества.

Параллельно менялся внешний контекст – и менялся более радикально, чем ожидалось. Возвращение Трампа в январе 2025 года превратило то, что было структурной основой – американскую поддержку как константу – в переменную величину, зависящую от настроения одного человека.

Давление на Киев принять переговоры на условиях, которые ранее считались неприемлемыми, пауза в военной помощи после февральской сцены в Белом доме, риторика о «договоренности за 24 часа» – все это создало новый тип испытания для украинской стратегической культуры. Не враг с танками, а союзник с требованиями.

Для понимания этого феномена стоит вернуться к концепции патримониализма: системы, где лояльность к личности важнее институтов, а союз – это транзакция, а не обязательство. Украина, которая сама боролась за выход из патримониальной ловушки, вдруг оказалась перед ее внешней версией – на уровне самой могущественной державы мира.

Но давление Трампа имело и неожиданный структурный эффект – возможно, самый важный из всего, что произошло в этот период. Оно заставило Украину перестать оглядываться на союзников и начать действовать как самостоятельный стратегический субъект.

Собственные ракетные программы, дроны, наносящие удары вглубь российской территории, морские беспилотники, изменившие баланс сил в Черном море – все это ускорилось именно тогда, когда стало ясно, что ждать благоприятных условий больше нельзя. «Предательство» союзника парадоксальным образом стало катализатором стратегической автономии.

Именно эту логику сформулировал Залужный в своем выступлении в Королевском колледже Лондона в марте 2026 года: демократии привыкли к миру без сдерживания – и это стало их системной уязвимостью, которой воспользовались авторитарные режимы. «Демократиям придется воевать за себя», – сказал он. Украина заплатила за эту ошибку первой. Но, возможно, именно поэтому она первой и начала выходить из нее.

В то же время внутри страны одновременно обострились три противоречия – и каждое из них касалось центрального вопроса легитимности. Мобилизация стала наиболее болезненной точкой не из-за отказа общества от долга, а из-за исчерпания старого общественного договора 2022 года, основанного на добровольности. ТЦК оказались в эпицентре разлома между государственной логикой выживания и общественными ожиданиями прозрачных правил игры.

Вместо службы, организующей защиту, они невольно стали передовой государственного принуждения в условиях, когда новый договор о равном распределении бремени так и не был сформулирован. Это не просто конфликт с военкоматами – это кризис перехода от стихийной самоорганизации к регулярной государственной машине, которая в украинском контексте исторически воспринимается с подозрением, если не подкреплена безусловным доверием к процедурам.

За спором о мобилизации стоял более глубокий разрыв – конфликт опытов. Те, кто воевал, и те, кто в тылу, те, кто уехал, и те, кто остался, те, кто пережил оккупацию, и те, кто нет – все жили в одной войне, но в разных ее версиях. Эти разрывы неизбежны и опасны, потому что разрушают общее «мы». Публичное пространство, где эти переживания могли бы быть услышаны и примирены – без выборов и открытых дискуссий о стратегии – фактически сузилось до алгоритмов соцсетей, которые часто лишь усиливают фрагментацию.

К внутренним противоречиям добавлялось и противоречие легитимности без процедур. Военное положение заморозило электоральный цикл – и это было оправданным решением. Но оно не заморозило тревогу: решения, которые определят судьбу страны на десятилетия – об условиях мира, об уступках, о границах – будут приниматься без нового мандата и без открытой публичной дискуссии.

Разговоры о возможном референдуме по условиям мира лишь подчеркнули это противоречие, не устранив его. Ведь референдум в условиях оккупации части территории, миллионов избирателей за рубежом и военного положения рискует стать инструментом легитимизации уже принятого решения, а не инструментом подлинного общественного выбора.

Именно на эти три противоречия «Вертикаль» пыталась ответить через цифровизацию. Джеймс Скотт в «Seeing Like a State» показал, что государство всегда стремится сделать общество «прозрачным» – legible – чтобы им управлять. «Резерв+» и «Армия+» – это именно такой акт: попытка наконец увидеть свой ресурс в условиях, когда ресурс становится дефицитным.

Проблема в том, что Сеть 2022 года была принципиально невидимой для учета – она держалась на личных связях и доверии, а не на базах данных. Когда война превращается в математику ресурсов, «дух сопротивления» недостаточен – нужны данные. Но цифровизация имеет разные логики. Одна – делать людей видимыми для государства как ресурс мобилизации. Другая – делать боевые системы более эффективными без наращивания бюрократии.

Цифровизация институтов, не вызывающих доверия, лишь усугубляет их недостатки – «Вертикаль» рискует заменить дефицит доверия избытком алгоритмов. Показательно, что в январе 2026 года министром обороны стал Михаил Федоров – архитектор «Дії», провозглашающий доверие новой культурой министерства. Первые шаги придают конкретное содержание этой декларации. Через два месяца после назначения Федоров внедрил Mission Control – единую цифровую систему управления дронами в экосистеме Delta, которая охватывает все корпуса и группировки войск.

Бумажные отчеты отменены, данные доступны одновременно на всех уровнях – от батальона до Генерального штаба. Это именно та логика, которую мы описывали как вызов: сохранить скорость горизонтальных решений, но дать им вертикальную видимость. Сеть не вытесняется – она институционализируется. Удастся ли это сделать без потери того, что делало Сеть эффективной – вопрос открытый.

Коррупция не исчезла со сменой Резникова на Умерова. Она трансформировалась – возможно, стала менее заметной, но не меньшей. Для общества, пережившего мобилизационную эйфорию 2022 года и волонтерский подъем, каждый новый скандал ударял не просто по конкретному чиновнику – а по нарративу о том, что эта война другая, что система изменилась, что жертвы имеют смысл.

И все же – система держится. Не потому, что противоречия разрешены, а потому, что цена распада была бы катастрофической. Это специфическая форма рациональной солидарности, которую социологи иногда называют «негативной интеграцией»: сообщество остается целым не благодаря общему видению будущего, а благодаря общему пониманию, что альтернатива хуже.

Именно поэтому Сеть продолжает функционировать даже в трансформированном виде – меньше эйфории, больше рутины, но все равно активно. Вертикаль восстановила часть контроля, но столкнулась с пределами своей эффективности: централизация без доверия дает парализованные институты, мобилизационный принуждение без консенсуса дает хрупкую армию.

Вопрос не в том, выживет ли система – она выжила. Вопрос в том, какой она выйдет из этого испытания – и способна ли она вообще перейти от логики выживания к логике развития.

Переход от «культуры сопротивления» к «культуре управления» – если он вообще происходит – является самым сложным моментом в истории любого общества, пережившего длительную борьбу за выживание. Сопротивление имеет свою внутреннюю логику: оно оправдывает жертвы, консолидирует идентичность, дает моральную ясность. Управление требует другого – компромиссов, процедур, распределения ответственности, признания ограничений. То, что было силой в одном режиме, может стать уязвимостью в другом.

Для Украины эта амбивалентность имеет конкретное значение. Горизонтальная сеть – источник устойчивости в условиях войны – плохо приспособлена к мирному государственному строительству. Вертикаль несет в себе патримониальные рефлексы, которые проявляются при каждом удобном случае. Между ними нет естественного баланса – есть лишь постоянное напряжение.

Залужный точно описал структурную природу этого напряжения: демократическая военная сила «функционирует, абсолютно завися от политической легитимности, электорального цикла, бюджетного компромисса и общественного консенсуса». Авторитаризм такой зависимости не имеет – и это его стратегическое преимущество. Найти ответ на этот вызов – значит не отказаться от демократии, а научиться выстраивать консенсус быстрее, чем враг принимает решение.

Именно поэтому следующий вопрос – не о Сети и не о Вертикали по отдельности, а о том, смогут ли они выработать общий язык институционального строительства. Об антиразвивающих силах, которые этому мешают. О том, как path dependence воспроизводит старые паттерны даже в новых условиях. Это вопрос шестой части.

Продолжение следует.