Почему Иран вновь предпочел войну миру?

После возобновления войны между США и Ираном и нанесения взаимных ударов моя уверенность в том, что я что-то понимаю в этих раскладах, честно говоря, пошатнулась. Надо откровенно признать, что предыдущие расчеты относительно взаимной выгоды от завершения противостояния оказались неточными. Конечно, всегда стоит учитывать переменные, которые трудно учесть в анализе, ведь слабые сигналы можно некорректно интерпретировать или вообще проигнорировать.

Очевидно также, что письмо Моджтабы Хаменеи, в котором он фиксирует свое разрешение на заключение меморандума, но подчеркивает свое несогласие, я интерпретировал как приверженность Maslahat-e Nezam («целесообразность системы»). Это, напомню, как раз тот ключевой «предохранитель» или «кнопка сброса», которая в иранской стратегической культуре теоретически должна была бы разрешать конфликт между идеологическим мессианством и выживанием государства.

Этим вопросом, конечно, озабочен не только я. Вот, например, колонка Джона Болтона в The Wall Street Journal от 12 июля 2026 года, которая освещает парадокс нестабильных американо-иранских отношений и недавнее заявление Дональда Трампа о том, что июньское перемирие (Исламабадский меморандум) фактически «похоронено».

По мнению автора, Иран сегодня слишком слаб и фрагментирован изнутри, чтобы заключить и, главное, удержать реальный долгосрочный мир. Он основывает свои выводы на констатации институционального вакуума после смерти Али Хаменеи и углублении раскола элит. Отсюда следует, что в Иране сейчас нет «монополиста», который мог бы гарантировать выполнение договоренностей.

Другими словами, пока дипломаты пытаются вести переговоры, радикальные крылья (КВИР) и подконтрольные им прокси-сети продолжают атаковать суда в Ормузском проливе. Они действуют автономно, пытаясь доказать свою незаменимость и сорвать любое сближение с Западом. Частично это подтверждается заявлениями самих иранских переговорщиков, которые признают эту «автономность».

Еще один аргумент, который может частично объяснить логику такого поведения, – это экономическое истощение. Слабость режима заставляет его действовать агрессивно. Для шаткой авторитарной системы пойти на реальный мирный компромисс – значит продемонстрировать слабость собственному радикальному активу. Эскалация через прокси остается для них единственным способом сохранить лицо.

Стоит отметить, что Болтон является идеологически предвзятым актором с последовательной антииранской позицией, но в данном случае его фактологическая аргументация относительно институционального вакуума и автономности КВИР представляется обоснованной независимо от позиции автора.

Есть еще очень хорошо проработанная аргументация Ибрагима Фрейхата, объясняющая, почему Ормузский пролив внезапно превратился для Ирана из стратегического рычага в бремя, ограничивающее политические возможности Тегерана.

Все эти переменные проявились буквально несколько недель назад, точнее, именно тогда обрели свое стратегическое значение. И все так или иначе сходится в одной точке – личности верховного лидера, который продолжает существовать в формате «имам гаиб» – скрытый имам.

В иранском стратегическом мышлении долгое время сосуществовали две параллельные линии, о которых я уже писал ранее. Прагматично-государственная – сохранение Ирана как национального государства и геополитического игрока (линия, которую условно представляют дипломаты и нынешний президент Пезешкиан) и революционно-мессианская – экспорт исламской революции и создание «оси сопротивления» (линия КВИР). Потеря Хаменеи как верховного арбитра привела к глубокому расколу внутри этой культуры.

Ранее Хаменеи мог балансировать между этими двумя линиями, определяя границы «героической гибкости» (narmesh-e qahramaneh). В отсутствие единого толкователя стратегической доктрины КВИР автоматически возвращается по умолчанию к своей базовой идентичности – muqawamah (сопротивлению). Эта идея является фундаментальным легитимационным мифом режима. Она формирует когнитивную рамку, в которой любой компромисс с «Великим Сатаной» (США) воспринимается не как прагматическое дипломатическое решение, а как угроза самому существованию Исламской Республики.

Соответственно, когда система ослабевает экономически или институционально, ее естественная реакция в рамках этой культуры – не отступление, а радикализация. Для иранских элит демонстрация слабости перед внешним миром гораздо опаснее, чем прямое военное столкновение, поскольку она разрушает внутренний миф о непоколебимости.

Добавьте к этому институционализированное за последние четыре десятилетия использование асимметричных прокси-сетей («Хезболла», хуситы, шиитские милиции в Ираке), которое превратилось в ключевой элемент стратегической культуры Ирана. Это его оборонная доктрина в действии – «оборона на опережение» далеко за пределами собственных границ.

Эта связь настолько глубока, что власти в Тегеране уже не могут просто «отключить» эти сети ради мирного соглашения, даже если бы очень хотели. Иранские сателлиты обладают собственной субъектностью, местными интересами и логикой выживания.

Попытка Тегерана полностью свернуть их деятельность в обмен на снятие санкций разрушила бы всю архитектуру безопасности, которую Иран выстраивал десятилетиями, оставив страну один на один с технологически более сильными противниками без какого-либо буфера.

Попробую подытожить. Мы имеем дело с реальным «кризисом арбитра», то есть отсутствием фигуры, обладающей монополией на определение того, что является «целесообразным». Сама концепция «Маслахат» сегодня превратилась в оружие фракционной войны между «ястребами» и «прагматиками».

То, что раньше было инструментом консенсуса, теперь лишь легитимизирует раскол. Иранская система сейчас находится в состоянии, когда каждый актор имеет право на свой собственный «Маслахат», и эти целесообразности ведут в диаметрально противоположные стороны. Это и есть самый глубокий признак институционального паралича.