Почему 1939 год до сих пор разделяет Украину и Польшу

Есть такой польский фильм «Амбасада» 2012 года в жанре альтернативной истории, где главные герои спасают Польшу от начала Второй мировой войны.

Фильм так себе, но меня поразила концовка: когда им это удалось, практически первое, о чем спрашивает героиня, – а Львов и Вильно польские? «А как же иначе», – отвечают ей.

Конечно, такая сублимация характерна не только для поляков. В России вообще жанр «попаданец» развился как патологическая «злокачественная» субъектность с массовой низкокачественной продукцией с четкой реваншистской идеологией – вернуть СССР, выиграть Вторую мировую еще лучше, уничтожить Запад.

Но, возвращаясь к нашим баранам, такие фильмы, или, скорее, массовая культура низкого качества, являются чистейшим индикатором того, что реально живет в коллективном символическом поле. Академические тексты фильтруются через рефлексию. Массовая культура воспроизводит символы напрямую, без цензуры интеллекта.

Героиня только что спасла Польшу от величайшей катастрофы в ее истории – миллионы погибших, оккупация, Холокост. И первый вопрос (ладно, второй – первый касался Дворца культуры, которого нет) о Львове и Вильно.

Это и есть конденсационный символ в чистом виде. (По Мюррею Эдельману – конденсационный символ это образ или понятие, в котором сконцентрированы коллективные эмоции, память и идентичность сообщества настолько, что он перестает поддаваться рациональному обсуждению).

Кресы – утраченные восточные земли – настолько глубоко встроены в польскую коллективную идентичность, что даже в фантастическом сценарии спасения страны они остаются первостепенным маркером «все ли правильно». Не свобода, не безопасность, а территория как символ полноты польскости.

Если для польского массового сознания «спасенная Польша» автоматически означает Польшу со Львовом и Вильно, то о каком диалоге с Украиной может идти речь, пока этот символ жив? Ведь Львов для украинцев – это тоже конденсационный символ. И эти два символа претендуют на одну географическую точку.

Это более глубокая проблема, чем Волынь. Волынь – это травма прошлого. Кресы – это незакрытая претензия на пространство. И пока она живет в массовой культуре на уровне «первого вопроса после спасения страны», она структурно несовместима с украинским символическим полем. Как там они уже официально говорят – «Восточная Малопольша»?

Я далек от того, чтобы обвинять режиссеров или польских авторов, которые, возможно, и не думали воспроизводить символическую претензию на Львов, но это воспринимается именно так, потому что это «естественно». Это и есть самый сложный уровень проблемы.

И второй момент, который я заметил, – 1939 год как глубинная символическая проблема. Для польского массового сознания «вернуться к норме» означает вернуться к 1939 году со всеми его (NB! – восточными) границами.

Для украинского сознания 1939 год – это тоже год катастрофы, но другой: советская оккупация Западной Украины. Обе стороны смотрят на один и тот же год как на точку отсчета, но видят принципиально разные вещи.

И вот здесь возникает вопрос: может ли польско-украинское примирение вообще состояться без того, чтобы обе стороны признали, что 1939 год не может быть точкой возврата ни для кого?