Почему Россия мыслит войной. Часть 2

Если после распада СССР исследования стратегической культуры РФ считались «антикварными», то 2012 год стал точкой их реанимации. Возвращение Путина в Кремль и его откровенный идеологический разрыв с Западом продемонстрировали: российская стратегия – это не временный режим, а глубокая культурная матрица. Это привело к появлению целой плеяды новых исследователей, которые начали изучать не только российские танки, но и российскую «метафизику войны».

Период 2008–2011 годов (президентство Медведева) проходил под лозунгом «Модернизации». Западные элиты, особенно администрация Обамы с политикой Reset, верили в рациональность российских «бизнесменов во власти». Считалось, что Россия готова обменять имперские амбиции на технологическое обновление (проекты «Сколково», партнерства с Boeing и Cisco). Даже Мюнхенская речь и война против Грузии в 2008 году воспринимались западным истеблишментом как досадные эксцессы, которые не должны помешать вступлению РФ во Всемирную торговую организацию (ВТО) в 2012 году.

Однако вместо ожидаемой либерализации произошла инструментализация зависимости: Россия использовала доступ к рынкам не для вестернизации, а для усиления собственного стратегического кода, превратив торговлю в оружие (энергетический шантаж).

Именно на этом парадоксе Юджин Румер и Ричард Сокольский – эксперты Фонда Карнеги – строят свой самый жесткий вывод: Запад фундаментально переоценил силу экономических стимулов. Российская элита воспринимала западные инвестиции не как инструмент развития, а как «ресурсную ренту» или «дань», которая позволила Кремлю финансировать репрессивный аппарат и покупать лояльность элит. Таким образом, экономическая интеграция не размыла, а наоборот – зацементировала авторитарную вертикаль, предоставив ей необходимые финансовые ресурсы для будущей конфронтации.

Эти исследователи олицетворяют консервативный и реалистичный взгляд на российскую стратегическую культуру, близкий к идеям Колина Грея. Отчет Румера и Сокольского (в частности, их знаковая работа «Thirty Years of U.S. Policy Toward Russia: Can the Vicious Circle Be Broken?», (2019) – это фактически «свидетельство о смерти» эпохи либерального оптимизма. Эти тезисы позже были закреплены в фундаментальном исследовании аналитического центра CNA «Etched in Stone: Russian Strategic Culture and the Future of Transatlantic Security» (2020), главными авторами и редакторами которого являются Эндрю Монаган и Майкл Кофман. В нем доказывается, что стратегические установки РФ практически неизменны со времен империи.

Авторы утверждают, что, несмотря на смену флагов (царский, советский, триколор), фундаментальные установки российской элиты остаются статичными. Путинская Россия руководствуется теми же геополитическими императивами, что и Петр I или Сталин. Это не выбор отдельного лидера, а «коллективное бессознательное» российского аппарата безопасности. Эти установки «высечены в камне» географии и истории, поэтому их почти невозможно изменить внешними усилиями – санкциями или уговорами.

По мнению исследователей, Россия не верит в безопасность через сотрудничество. Для нее безопасность – это способность контролировать соседей. Логика проста: «Если мы не контролируем пространство вокруг нас, мы под угрозой». Соответственно, Россия требует «буферных зон», где Украина является критическим элементом, без которого российская «крепость» становится уязвимой. Российская стратегическая культура отрицает либеральный мировой порядок, основанный на правилах. Вместо этого россияне видят мир как арену борьбы между несколькими «полюсами», где малые страны не имеют настоящего суверенитета. Это фактически возвращение к формату «Жандарма Европы» первой половины XIX века и советской сфере влияния второй половины XX века.

Отсюда следует и отказ от западной концепции прав человека, которую Кремль клеймит как «геополитическое оружие», предназначенное для ослабления российского государства изнутри. Немало внимания авторы уделяют и теме войны. Они отмечают, что в российской культуре порог применения силы значительно ниже, чем на Западе. Война воспринимается как обычная функция государственной деятельности, а не как «последнее средство» (ultima ratio). Это делает российскую стратегию гибкой, но крайне опасной для международной стабильности.

Если западные аналитики фиксировали внешние проявления российской агрессии, то социолог Константин Гаазе (эксперт Московского Центра Карнеги и преподаватель «Шанинки», который сейчас находится в эмиграции) препарировал внутреннюю мутацию режима. Он зафиксировал, как после 2012 года Россия перешла к модели «чрезвычайного государства», где история была приватизирована властью, а стратегическая культура стала заложницей неформальных кодов путинского окружения. В своих работах Гаазе доказывает, что конфронтация с Западом стала для Кремля не просто выбором, а способом внутренней легитимизации, где коварство и «осадочный менталитет» являются фундаментом выживания системы.

В его понимании российская стратегическая культура – это попытка построить «суверенную истину», которая не зависит от глобальных либеральных стандартов. Это делает конфликт бесконечным, поскольку любой компромисс воспринимается как поражение в плоскости идентичности. Вместо стабильных законов или стратегий система функционирует через «исключения». Война в Украине для Гаазе – это не просто геополитика, а способ легитимизации власти через создание постоянной экзистенциальной угрозы. Он описывает российскую стратегию не как план, а как бесконечную серию «спецопераций», где главная цель – не достижение конкретного результата, а сохранение управляемости внутри самой России.

Гаазе подробно анализирует разрыв между двумя типами мышления в Кремле. Он выделяет «гностиков» (силовиков), которые верят в тайные заговоры и скрытые пружины мировой политики – их стратегическая культура является паранойей, превращенной в государственную службу, – и технократов. Последние не верят в гностические теории, но обеспечивают их реализацию. По Гаазе, трагедия России заключается в том, что эти две группы создали симбиоз, где иррациональные цели силовиков достигаются рациональными инструментами технократов.

По его мнению, российская стратегическая культура является реактивной. Кремль не имеет позитивного образа будущего. Вся их стратегия – это реакция на мнимые или реальные обиды из прошлого. Это объясняет, почему Россия постоянно «возвращается» (в 1945-й, в XIX век, в Византию), но не может предложить проект будущего, привлекательный для соседей.

Особую остроту этому внутреннему анализу придает концепция Дмитрия (Димы) Адамского, профессора Университета Райхмана (Израиль). Если Гаазе говорит о «суверенной истине», то Адамский в своей фундаментальной работе «Russian Nuclear Orthodoxy» (2019) описывает феномен «Ядерного православия» – уникального симбиоза религиозного мессианства и стратегического сдерживания.

По Адамскому, российская стратегическая культура после 2012 года прошла через глубокую сакрализацию войны. Российская церковь стала не просто лояльным институтом, а частью ядерной триады, освящая оружие массового уничтожения как гарант сохранения «православной цивилизации». Это придает стратегии РФ измерение мессианства: война воспринимается не просто как геополитика, а как крестовый поход против «упавшего Запада». В такой системе координат любая коварность становится оправданной, потому что она совершается во имя «высшей цели». Адамский подчеркивает, что этот теократически-стратегический синтез делает российскую элиту психологически устойчивой к санкциям и изоляции, поскольку они видят в этом «путь испытаний» избранной нации.

Именно этот мессианский фундамент позволяет профессору Грему Герду (Центр Маршалла) фокусироваться на «операционном коде» российской элиты. Его вклад в понимание российской стратегической культуры неоценим благодаря анализу того, как личное мировоззрение Путина и его окружения трансформировалось в государственную стратегию.

В своей ключевой работе «Understanding Russia's Strategic Behavior: Imperial Strategic Culture and Putin’s Operational Code» (2022) Герд доказывает, что мы имеем дело с «имперской стратегической культурой», которая окончательно кристаллизовалась после 2012 года. Он выделяет несколько критических аспектов:

• Неформальное управление: Герд объясняет, что российская стратегия формируется не в официальных кабинетах, а в рамках неформальных кланов (силовиков, олигархов, «старых друзей»). Это порождает особый тип коварства: стратегические решения принимаются на основе лояльности и «пацанских понятий», а не национальных интересов в западном понимании.
• Параноя по поводу «внешнего вмешательства»: Он подробно описывает концепцию «цветных революций» как главный страх Кремля. В этой культуре любое демократическое изменение в соседней стране воспринимается как «спецоперация Запада». Это делает подлость в ответ (вмешательство в выборы, дезинформация, гибридная война) морально оправданной в глазах российской элиты как «защитная реакция».
• Выживание превыше всего: Для Герда российская стратегическая культура – это культура выживания режима. Она не ставит целью стабильность или процветание народа; ее единственная цель – сохранение власти конкретной группой людей. Именно поэтому переговоры с Россией настолько сложны: они видят в компромиссах не путь к миру, а угрозу своей личной безопасности.

Герд также вводит важное понятие – «стратегическая гибкость». Поскольку российская культура не ограничена моралью или правом, она может мгновенно менять векторы, нарушать любые договоры и использовать «подлость» как легитимный инструмент асимметричной войны против гораздо более сильного в экономическом плане Запада.

Если Румер и Герд описывали «операционный код» Кремля, то Павел Баев – профессор института PRIO (Осло) – фокусируется на деградации стратегического мышления российского генералитета. Баев доказывает, что после 2012 года российская армия стала заложницей «имперского реваншизма». В своих трудах он описывает парадокс: Россия создавала армию для коротких победных операций (как в Крыму или Сирии), веря в собственную мифическую «исключительность», но оказалась совершенно не готовой к масштабной войне на истощение.

Баев акцентирует внимание на том, что в российской стратегической культуре ядерное оружие перестало быть инструментом сдерживания и превратилось в инструмент дипломатического наступления. Это та самая «подлость», поднятая до уровня глобальной катастрофы: использование ядерной риторики для прикрытия обычной агрессии.

Здесь эстафету перехватывает Николай Белесков – ведущий украинский военный аналитик, чей взгляд является критически важным, поскольку он деконструирует российскую стратегическую культуру в момент ее реального столкновения с украинским сопротивлением. Белесков доказывает, что российская стратегическая культура по своей сути является иерархической и негибкой. То, что Грэм Герд называет «пацанскими понятиями» и лояльностью, у Белескова превращается в конкретный анализ провалов: отсутствие инициативы на местах, коррупция и неспособность объективно оценивать противника.

Белесков подчеркивает, что когда российский «блицкриг» провалился, стратегическая культура РФ мгновенно откатилась к своей архаичной базе – войне на истощение, где главным ресурсом является не технология, а количество «пушечного мяса» и железа. Он иллюстрирует, как украинская стратегическая культура (децентрализованная, адаптивная и горизонтальная) стала антидотом против российской вертикальной и параноидальной системы.

Завершу этот анализ эволюции взглядов украинской перспективой, представленной Александром Литвиненко. Литвиненко был одним из первых, кто зафиксировал, что для России война против Украины – это не тактическая борьба за территории, а стратегическое отрицание самого права на существование украинской субъектности. В своих исследованиях он доказывал, что российская стратегическая культура по своей природе является экспансионистской и антисистемной – она стремится не к интеграции в мировой порядок, а к его разрушению.

Литвиненко анализировал российские методы сочетания мягкой и жесткой силы еще до того, как термин «гибридная война» стал мейнстримом. Он объяснял, что для Кремля мир – это лишь фаза подготовки к следующему удару, а дипломатия – средство дезориентации противника. Важным вкладом Литвиненко является формирование украинского ответа: поскольку российская система является иерархической и «гностической», Украина должна противопоставить ей устойчивость (resilience) и сетевую структуру общества.

Эволюция исследовательской мысли с 2012 года свидетельствует об окончательном крахе иллюзий относительно рациональности или возможности «исправить» российский режим через экономическую интеграцию. Российская стратегическая культура – это целостная, самодостаточная и глубоко иррациональная для Запада матрица. Она держится на трех китах: «чрезвычайном положении» как норме существования, мессианской паранойе («гностицизме») элит и отрицании суверенитета соседей. Переход от «гибридных игр» Медведева к «сакральной войне» Путина доказал: коварство в российском понимании является не этическим недостатком, а фундаментальным инструментом стратегического выживания.

Именно это превращение стратегической культуры в технологию манипуляции реальностью открывает нам путь к анализу когнитивных войн в следующей части.

Продолжение следует.