«Затрампованный» мирный процесс: Украина в тисках новой американской стратегии

Накануне четвертой годовщины начала полномасштабного вторжения Российской Федерации в Украину дипломатическая имитация урегулирования со стороны Москвы начинает приобретать еще более острое звучание. То, что у Путина называют «урегулированием», является попыткой легитимизировать оккупацию через дипломатические протоколы. За фасадом переговорных инициатив в Женеве и Абу-Даби скрываются намерения Кремля выиграть время для перегруппировки и добиться уступок, которые выходят далеко за пределы чисто территориального вопроса.

Анализ «затрампованного» (заблокированного или стагнирующего) мирного процесса требует детального рассмотрения. Ведь когда дипломатический процесс заходит в тупик, ситуация не становится статичной – она трансформируется в динамическую деградацию. А новая стратегия Соединенных Штатов в отношении Украины создает дополнительные вызовы для диалога о мире, заставляя Киев действовать в рамках измененного Вашингтоном курса. Обновленный подход США переформатирует геополитические рамки, что влияет на перспективы мирного урегулирования и побуждает Украину адаптироваться к новым правилам игры.

Всего этого не было бы, если бы республиканцы действовали, как во времена президента Рональда Рейгана. Когда-то Республиканская партия выступала за предотвращение распространения тоталитаризма в мире и помогала зарождающимся демократиям, которые пытались отбиться от коммунизма и других форм тирании. Теперь все иначе.

Пока администрация президента Дональда Трампа реализует внешнеполитическую стратегию, основанную на принципах исключительности и стремлении к глобальному доминированию, лидеры Российской Федерации и КНР используют персоналистские особенности американского лидера для продвижения собственных геополитических интересов.

Когда Трамп играет в лучшего президента Соединенных Штатов за все времена и мечтает стать полноправным «повелителем мира», диктаторы Путин и Си Цзиньпин «разводят» его, применяя тактику манипулятивного влияния на амбиции американского президента, что может привести к девальвации стратегических позиций Соединенных Штатов на международной арене и расширению влияния этих тоталитарных режимов.

Стоит отметить, что кремлевская администрация рассматривает внутриполитическую поляризацию в Америке как инструмент для достижения собственных геополитических целей. Используя «специфические особенности» политического курса Дональда Трампа, Российская Федерация стремится к эрозии политического и социального единства в США. Это направлено на минимизацию влияния Вашингтона на глобальной арене, что создает благоприятные условия для реализации неоимперских амбиций Кремля, попыток восстановления Россией статуса великой державы и реставрации гегемонии Москвы на постсоветском пространстве.

В то же время, в текущем геополитическом контексте, Кремль вынужден придерживаться стратегии сдержанности в отношении Дональда Трампа. Ведь администрация Трампа может перейти к политике «мир через силу», включая снятие ограничений на использование западного оружия Украиной, если Москва будет продолжать саботировать переговоры. Сдержанность является инструментом избежания этой «горячей» фазы давления.

Однако осторожность Кремля – это не изменение целей, а изменение тактики. Москва выжидает, пока администрация Трампа максимально ослабит трансатлантическое единство, стараясь при этом не спровоцировать импульсивный и жесткий ответ со стороны Белого дома.

Таким образом, в рамках современной внешнеполитической стратегии Российской Федерации переговорный процесс де-факто трансформировался в нелинейное продолжение военных действий. Москва рассматривает дипломатическую коммуникацию не как средство достижения компромиссного консенсуса, а как вспомогательный инструмент стратегического давления. Его цель заключается в легитимизации и закреплении тех политических или территориальных преференций, реализация которых на текущем этапе заблокирована низкой эффективностью или исчерпанием ресурсов конвенционного военного инструментария.

Путин постоянно притворяется дураком в переговорах с Трампом, а тот воспринимает примитивные лесть как заслуженные комплименты от своего «лучшего друга». Если бы и Украина решила пойти по такому пути, то вполне целесообразно было бы переименовать Донбасс в Трампленд, а город Донецк – в Трамп. И можно надеяться, что украинцы получили бы всю необходимую военную помощь, чтобы сохранить честь населения Трампленда.

А в рамках дискурса о трансформации лидерских парадигм в XXI веке, рассмотрение вопроса о признании заслуг президента США Дональда Трампа приобретает особую актуальность. Так почему бы Украине не инициировать создание эксклюзивной международной награды – «Всемирной премии мира за монументальное величие, стратегическое совершенство, интеллектуальную глубину и государственную мудрость». Перед тем убедившись, что она большая и позолоченная.

Очень важно, чтобы особое внимание к техническим параметрам награды – в частности, ее обязательной позолоте – служило не только символическим показателем ее высокого статуса, но и выступало гарантом соответствия внешней формы субъективному восприятию престижа самим ее лауреатом – непревзойденным Дональдом Трампом. Позолота в этом смысле является непременным необходимым атрибутом «политики престижа», обеспечивающим психологическое подтверждение международного признания награжденного.

Как бы то ни было, но Дональд Трамп закрывает глаза на то, что Путин явно затягивает время. Но когда иранский и кубинский режимы падут, Путину придется перекалибровать свою геополитику. Ведь современная внешнеполитическая доктрина Кремля базируется на стратегии истощения, где фактор времени рассматривается как ключевой актив для дестабилизации западной коалиции.

Российская террористическая власть исходит из предположения, что длительное противостояние выявит институциональную усталость демократических систем быстрее, чем исчерпаются ресурсы тоталитарной вертикали. Однако эта стратегия критически зависит от стабильности участников «оси зла», где Иран и Куба играют роль стратегических узлов.

Сейчас ситуация вокруг Гаваны демонстрирует уязвимость «тоталитарного интернационала» перед жестким экономическим давлением. Введенная администрацией Дональда Трампа в конце января 2026 года политика вторичных тарифов фактически отрезала Кубу от поставок нефти, спровоцировав риск полного гуманитарного коллапса.

Ситуация теперь складывается таким образом, что традиционные альянсы Кремля дают трещину, а система многолетних партнерств Москвы оказалась на грани распада, оставляя прежние договоренности в шатком состоянии. После устранения Николаса Мадуро в Венесуэле Куба потеряла свой основной источник энергоресурсов.

А для Кремля Куба имеет большое геополитическое значение и является символическим и стратегическим форпостом в Западном полушарии. Невозможность поддержать Гавану в условиях блокады продемонстрирует логистическое бессилие Москвы в отношении Кубы, дезавуирует миф о глобальном характере российского военного присутствия, подтвердит его региональную ограниченность и подорвет статус Москвы как «альтернативного центра силы».

Можно предположить, что эрозия стабильности в Тегеране и Гаване поставит под сомнение жизнеспособность путинской модели «многополярного мира», которая держится на альянсах с режимами-изгоями. Куба является символом того, что «американская гегемония» якобы не всесильна даже в собственном полушарии. Падение режима в Гаване будет означать окончательное поражение московской модели влияния в Латинской Америке.

Крах диктатур в Иране и на Кубе автоматически превращает российскую «многополярность» в глухую изоляцию. Без этих опорных точек геополитическая модель Путина становится нежизнеспособной. Россия останется без ключевых союзников в стратегически важных регионах, что де-факто будет означать крах ее претензий на роль одного из полюсов мирового порядка.
В случае падения этих антидемократических режимов Россия рискует оказаться в состоянии стратегического одиночества, где единственным весомым партнером останется КНР, что усилит асимметричную зависимость Москвы от Пекина.

Тогда Путину придется переходить от стратегии глобального наступления на либеральный порядок к тактике «крепости в осаде», где главным приоритетом станет не экспансия влияния, а элементарное сохранение внутренней устойчивости при отсутствии внешних опорных точек.

Однако самая большая проблема России – это ее собственное население. Основной определяющий фактор современного вектора развития Российской Федерации заключается в специфике ее политической культуры, которая кардинально отличается от западноевропейских стандартов и ценностных ориентиров развитого мира. Этот разрыв стал наиболее очевидным в постбиполярный период, выявив глубокую разницу между обществами Центрально-Восточной Европы и России.

В то время как страны Восточной Европы интерпретировали коллапс социалистического блока как «возвращение к нормальности» и шанс на либерально-демократическую модернизацию, в российском коллективном сознании события 1991 года приобрели статус геополитической катастрофы. И если восточные европейцы восприняли демократию как инструмент субъектности и освобождения от давления СССР, то Россия через призму потери своего имперского величия рассматривала 1990-е годы как период поражения и хаоса.

Что спровоцировало возникновение запроса на реставрацию тоталитарных методов управления в современном российском социуме. Когда общественное сознание продемонстрировало готовность к делегированию широких полномочий репрессивному аппарату в обмен на иллюзию безопасности и предсказуемости.

Можно сказать, что в Московии феномен «неопатриархального тоталитаризма» в данном контексте выступает как специфическая форма политической адаптации, где стабильность системы обеспечивается путем воспроизведения архаичных форм контроля и централизации власти.

Но в отличие от соседних народов, которые идентифицировали неэффективность советской плановой системы как первопричину упадка, российское население склонно искать оправдание во внешних факторах. И экономические трудности интерпретируются не как следствие структурных недостатков собственной модели, а как результат внешнего вмешательства или «несправедливости» мирового порядка. Это блокирует возможность внутренней реформации и закрепляет состояние пассивной зависимости от государства.

Не стоит забывать, что российская государственная идентичность исторически выстроена вокруг концепции мобилизационного общества. В условиях деградации гражданских институтов основными формами социальной активности становятся процессы, связанные с насилием и саморазрушительным поведением (алкоголизация, высокая толерантность к смерти).

Российское государство сегодня превратило войну в основу своего существования и главный смысл бытия, где социальные институты и коллективная психология подчинены циклам насилия. Кроме того, в российском социокультурном пространстве наблюдается большая толерантность к человеческим потерям. Государство использует механизм некрополитики, где способность населения к массовому самопожертвованию (смерти за интересы режима) становится главным мобилизационным ресурсом.

Одновременно это коррелирует с высоким уровнем социальной апатии и деструктивными моделями поведения, в частности, злоупотреблением алкоголем и другими психоактивными веществами, что является следствием длительной травматизации и отсутствия инструментов социальной вертикальной мобильности.

Учитывая это, завершение текущего военного конфликта в Украине может рассматриваться лишь как тактическая пауза. Без фундаментальной трансформации политической культуры и отказа от имперской парадигмы путинское тоталитарное государство неизбежно будет продолжать свою экспансионистскую политику как единственный доступный ему способ дальнейшего функционирования.

Разблокировать мирный процесс возможно только через критическое для Москвы накопление рисков, которые сделают продолжение стагнации угрозой для самого существования путинского режима. Если для Кремля геополитические и экономические потери будут преобладать над дивидендами, которые Москва пытается получить от затяжной и кровавой войны России в Украине.

Поэтому для диктатора Путина процесс деэскалации и перехода к более конструктивной фазе переговоров может стать приемлемым только тогда, когда цена удержания существующих позиций начнет превышать потенциальные риски от компромисса, что требует внешнего стимулирования через инструменты превентивной дипломатии и силовые методы.

Готовность Путина к деэскалации и переходу к реалистичной фазе переговорного процесса находится в прямой зависимости от баланса предельных затрат и ожидаемых выгод. А пока стратегический подход преступного путинского режима сосредоточен на концепции «победы через истощение», где ставка делается на исчерпание ресурсов противника. А сохранение статус-кво или дальнейшая экспансия рассматриваются как менее рискованные сценарии, чем политический компромисс.

Для трансформации этой калькуляции необходимо создать условия, при которых экзистенциальная и ресурсная цена удержания оккупированных украинских территорий и продолжения агрессии начнет доминировать над внутриполитическими рисками, которые неизбежно возникнут в случае отступления Путина от его максималистских целей.

Но такая ситуация не может возникнуть спонтанно, она требует системного внешнего силового давления Соединенных Штатов, объединенной Европы и всего коллективного Запада.

Возникли обстоятельства, когда агрессор находится в плену «ловушки необратимых затрат». Где каждая новая эскалация будет происходить ради оправдания предыдущих просчетов. Поэтому для Путина любое отступление, при отсутствии очевидной военной или экономической катастрофы, интерпретируется как проявление слабости, угрожающее внутренней стабильности режима.

Из чего можно сделать вывод: деэскалация со стороны Российской Федерации не является вопросом «доброй воли» или успешной дипломатии в классическом понимании, а производной от успешного применения стратегии силового сдерживания, что делает агрессию не только экономически невозможной, но и военно бесперспективной.