Трамп рискует повторить стратегическую ошибку Путина

Соединенные Штаты настолько сильны, что могут позволить себе терять союзников – но столь же сильны именно благодаря тому, что десятилетиями не позволяли себе их терять

В Bloomberg появилась статья известного американского обозревателя Марка Чемпиона (Marc Champion) «Trump Is Copying Putin’s Losing Playbook With Canada» (Трамп копирует проигрышную стратегию Путина в отношениях с Канадой). В ней он, в частности, отмечает: «Иногда создается впечатление, что администрация Трампа черпает свое мировоззрение и идеи внешней политики из курса Кремлевской школы международных отношений, в которой преподает Путин. Подход администрации Трампа к торговым переговорам с Канадой рассматривается как попытка заставить вассала платить дань, а не как переговоры между партнерами. США пытаются обеспечить свои экономические интересы и физическую безопасность в Западном полушарии путем принуждения, а не через альянсы и мягкую силу, что повторяет политику, проводимую Путиным. Его решение перенять московскую тактику – это ошибка, которая уже разрушает союзы США и вынуждает зависимые страны в Северной Америке и Европе уменьшать свою зависимость от США в вопросах рынков и безопасности. Это не выигрышная модель».

В настоящее время колонка Марка Чемпиона в Bloomberg интересна не только критикой Дональда Трампа, но и тем, что поднимает гораздо более широкий вопрос: что происходит с великой державой, когда она начинает воспринимать своих союзников не как источник силы, а как зависимых от нее клиентов, которых можно заставить платить за защиту, доступ к рынку или политическую лояльность?

Чемпион фактически проводит параллель между нынешней американской политикой и моделью, которую Путин годами применял в отношении постсоветского пространства. По его мнению, это парадоксальная ситуация: Соединенные Штаты, которые после Второй мировой войны построили систему союзов именно на принципе добровольного притяжения других государств к американской силе, постепенно начинают прибегать к методам, характерным для ревизионистских государств, – принуждению, экономическому давлению, демонстрации силы и требованию признать особую сферу влияния.

Именно поэтому канадский сюжет имеет значение, далеко несоразмерное объемам двусторонней торговли или конкретным тарифным спорам. Канада – не просто сосед Соединенных Штатов. Это один из самых давних и наиболее интегрированных американских союзников, государство, с которым США десятилетиями формировали фактически единое экономическое и безопасное пространство.

Если Вашингтон демонстрирует готовность применять к Канаде логику «плати за доступ», «принимай наши условия или столкнешься с последствиями», то этот сигнал получают не только Оттава, но и Берлин, Лондон, Токио, Сеул и другие партнеры Америки. Вопрос тогда уже звучит не «уступит ли Канада Трампу?», а «можно ли и в дальнейшем полагаться на Соединенные Штаты как на надежного союзника?».

В этом и заключается главная стратегическая ирония политики Трампа. Президент США исходит из вполне понятной реалистичной предпосылки: Соединенные Штаты обладают огромным экономическим, военным и финансовым преимуществом над большинством своих партнеров, а значит, могут использовать эту асимметрию для получения более выгодных условий. Но из этой правильной предпосылки делается далеко не очевидный вывод: если мы сильнее, то можем позволить себе обращаться с партнерами как с зависимыми государствами. Именно здесь и возникает стратегическая ошибка.

Ведь сила государства – это не только его способность заставить другую сторону сделать что-то против ее воли. Настоящая геополитическая сила заключается также в способности добиться того, чтобы другие государства добровольно хотели находиться рядом с тобой. Американская система после 1945 года в значительной степени строилась именно на такой комбинации жесткой и мягкой силы.

Вашингтон обладал беспрецедентным военным превосходством, но в то же время создавал институты, открывал рынки, инвестировал в восстановление союзников, обеспечивал безопасность морских путей, формировал общие правила торговли и позволял партнерам развиваться. План Маршалла был гениальным именно потому, что его целью было не обнищать Европу и поставить ее на колени, а сделать ее богатой, стабильной и экономически связанной с Соединенными Штатами. И Чемпион противопоставляет эту логику американской послевоенной политики российской практике принуждения постсоветских государств.

Путинская модель исходила из другого предположения: соседнее государство не должно быть настолько независимым, чтобы иметь возможность свободно выбирать собственные экономические, политические и связанные с безопасностью связи.

Москва пыталась удерживать соседей в своей орбите с помощью энергетики, торговли, транспортных коммуникаций, политического влияния, поддержки сепаратистских движений, а в конечном итоге и с помощью военной силы. Проблема этой модели заключается в том, что принуждение может создать зависимость, но почти никогда не порождает лояльности. Напротив, оно порождает страх, обиду и, главное, мотивацию искать альтернативу.

Именно это, по мнению Чемпиона, и произошло с Россией. Москва получила возможность оказывать давление на соседей, но утратила значительную часть того естественного влияния, которым обладала после распада СССР. Историческое прошлое, экономические связи, культурная близость и доминирующая роль России в регионе могли бы стать фундаментом для привлекательной региональной системы. Вместо этого Кремль все чаще превращал их в инструменты контроля.

Однако государство, которое чувствует себя зависимым от одного центра силы, рано или поздно начинает искать страховку. Оно диверсифицирует торговлю, энергетику, финансовые потоки, оборонные закупки и дипломатические связи. Причем для этого ему вовсе не нужно становиться врагом бывшего покровителя. Достаточно перестать критически зависеть от него.

Именно этот процесс сегодня можно наблюдать в отношениях Канады с Соединенными Штатами. Премьер-министр Марк Карни все активнее говорит о необходимости диверсификации канадских рынков, цепочек поставок и отношений в сфере безопасности. После ухудшения отношений с Вашингтоном Оттава активизировала связи с Европой, а Карни должен выступить перед Европейским парламентом в сентябре. Канада также стремится существенно увеличить долю своего экспорта, приходящуюся на неамериканские рынки.

На первый взгляд, для Соединенных Штатов это может показаться незначительной проблемой. Америка настолько превосходит Канаду в финансовом плане, что экономическая диспропорция очевидна. Но именно здесь действует принцип, который великие державы часто недооценивают: для великой державы даже небольшое снижение зависимости союзников может иметь гораздо больший стратегический эффект, чем кажется на первый взгляд.

Если Канада постепенно создает альтернативные рынки, Европа укрепляет собственную оборонную автономию, Япония переосмысливает риски в сфере безопасности, а другие партнеры начинают страховаться от американской непредсказуемости, Соединенные Штаты не теряют свою силу мгновенно. Они теряют статус незаменимого партнера.

Американская мощь на протяжении десятилетий основывалась не только на том, что США сильнее своих союзников. Она основывалась на том, что американское присутствие было выгоднее альтернатив. Вашингтон обеспечивал безопасность, но союзники получали возможность торговать, инвестировать, развиваться и участвовать в системе, правила которой в значительной степени формировались самими Соединенными Штатами.

В результате американская система представляла собой не империю классического типа, где центр удерживает периферию исключительно силой, а гораздо более сложную конструкцию, в которой другие государства были заинтересованы в сохранении американского порядка.

Поэтому утверждение, что союзники «ничего не дали» Америке в обмен на американскую безопасность, является стратегически неполным. Соединенные Штаты получали от союзников доступ к рынкам, инвестиции, военную поддержку, политическую координацию, возможность проецировать силу через систему баз и партнерств, а также значительно более широкое международное влияние. Иными словами, такой союз – это не благотворительность сильнейшего по отношению к слабеему. Это инвестиция во взаимозависимость, которая создает дополнительную силу для обеих сторон.

Именно поэтому тарифная война с Канадой имеет потенциально гораздо более широкие последствия, чем ее непосредственный экономический результат. Она меняет психологию союзничества. Если государство, десятилетиями считавшее американский рынок своей самой безопасной экономической средой, а американский военный потенциал – фундаментом собственной безопасности, вдруг сталкивается с мыслью, что именно эта зависимость может быть использована Вашингтоном как инструмент политического шантажа, рациональная реакция заключается в уменьшении этой зависимости.

Поэтому нынешнее поведение Канады может оказаться для США гораздо более важным уроком, чем кажется. Оттава не может просто «отделиться» от американской экономики. Географию отменить невозможно. Однако она может сделать эту зависимость менее критичной. Именно это и происходит.

Собственно, здесь мы подходим к фундаментальному различию между американским и российским подходами к международной системе. Россия Путина рассматривала безопасность как ситуацию, в которой сосед не должен иметь возможности стать сильнее без разрешения Москвы. Отсюда вытекает логика «сфер влияния»: безопасность России якобы требует ограничения стратегического выбора других государств.

Проблема заключается в том, что каждое такое ограничение стимулирует соседа еще больше стремиться к внешним гарантиям. НАТО становится все более востребованным именно потому, что Россия требует от соседей нейтралитета; западные рынки становятся все более привлекательными именно потому, что Москва использует экономическую зависимость как оружие. В результате политика, призванная расширить сферу влияния России, способствует ее сужению.

Если Вашингтон начнет действовать по той же «логике», он рискует попасть в зеркальную ловушку. Требование большей зависимости союзников может вызвать у них стремление к большей автономии. Давление ради контроля может породить коалиции против контроля. Использование экономического преимущества для получения политических уступок может заставить партнеров инвестировать именно в то, чего США хотели бы избежать, – в создание альтернатив американским рынкам, финансовой системе и инфраструктуре безопасности.

В этом смысле Канада является лишь первым, но очень показательным случаем. Европейцы уже получили урок: теперь даже формальный союз с Вашингтоном не гарантирует, что американское экономическое и военное превосходство не будет использовано в качестве политического рычага.

В результате перед европейскими столицами встает вопрос, который еще несколько лет назад казался почти абстрактным: насколько сильно они могут полагаться на Соединенные Штаты, если американская администрация сама ставит под сомнение традиционный характер трансатлантического партнерства?

И здесь возникает парадокс. Если Вашингтон хочет, чтобы Европа тратила больше на оборону, это само по себе может отвечать американским интересам. Если Вашингтон хочет, чтобы союзники брали на себя большую ответственность за собственную безопасность, это тоже может быть рациональной политикой. Но если одновременно с этим Вашингтон убеждает союзников, что американские гарантии могут быть политически условными, экономически платными и стратегически непредсказуемыми, он получает не более сильных союзников, которые больше вкладывают в общую систему, а союзников, которые все больше строят систему без него.

Это принципиальная разница. Сильная Америка может требовать от союзников большего. Но сильная Америка не должна заставлять союзников сомневаться, останется ли она союзником завтра.

Речь идет о столкновении двух концепций американской мощи. Первая – традиционная для послевоенной истории США: Америка сильна потому, что вокруг нее существует сеть государств, добровольно связывающих с ней свои интересы. Вторая – транзакционная: Америка сильна потому, что обладает большим количеством рычагов влияния, чем другие, и должна максимально конвертировать это преимущество в конкретные уступки.

Первая модель создает систему. Вторая – соглашения. Но международная система гораздо сложнее, чем набор двусторонних соглашений. В ней важно не только то, сколько Вашингтон получил сегодня от Оттавы, Брюсселя или Токио. Важно то, какие ожидания сформировались в этих столицах относительно поведения США завтра.

Если ожидания становятся негативными, государство начинает страхуться. И именно страховка партнеров может стать самой большой стратегической ценой политики Трампа.

Российский опыт здесь очень поучителен. Москва могла требовать от постсоветских стран лояльности, но чем сильнее становилось российское принуждение, тем меньше оставалось доверия к России как к центру региональной системы.

Страны начали искать альтернативные транспортные коридоры, энергетические маршруты, торговые связи, военные партнерства и дипломатические гарантии. В итоге Россия оказалась в ситуации, когда ее попытки сохранить сферу влияния породили именно те внешние союзы и альтернативные структуры, которых она больше всего опасалась. Это и есть «проигрышная модель».

Ее неэффективность заключается не в том, что принуждение никогда не работает. Наоборот, принуждение иногда работает очень хорошо. Великая держава может заставить меньшую державу пойти на уступки. Проблема начинается после уступки. Если побежденная сторона начинает думать не о том, как сотрудничать с более сильным, а о том, как в следующий раз не оказаться в такой зависимости, победа превращается в стратегический проигрыш.

Поэтому настоящий тест американской политики заключается не в том, сможет ли Трамп заставить Канаду пойти на отдельные уступки. Возможно, сможет. Вопрос в другом: станет ли Канада через пять или десять лет более интегрированной с Америкой, чем сейчас, или менее зависимой от нее? Если ответом станет второе, Вашингтон может формально выигрывать отдельные переговоры и в то же время проигрывать стратегическое соперничество за влияние.

Именно поэтому исторический опыт США здесь особенно важен. Америка после Второй мировой войны была достаточно сильна, чтобы доминировать, но выбрала другую модель: она создала систему, в которой доминирование маскировалось взаимной выгодой настолько успешно, что многие государства сами стали заинтересованы в продолжении американского лидерства. В этом и заключалась истинная гениальность американской геополитики.

Путин, напротив, пытался превратить зависимость соседей в гарантию «российской безопасности». В результате эта зависимость оказалась нестабильной, а соседи начали искать свободу маневра. Если Трамп повторяет эту логику в отношении Канады и других союзников, то он рискует не укрепить американскую сферу влияния, а ускорить ее трансформацию.

И здесь есть еще одно важное обстоятельство. В XXI веке экономическая сила государств все меньше определяется исключительно их территорией. Цепочки поставок можно перестраивать. Рынки можно диверсифицировать. Энергетические маршруты можно менять. Капитал может перемещаться. Военные технологии можно закупать у разных поставщиков. Даже политические союзы могут быть частично заменены сетями партнерств.

Таким образом, современный мир гораздо менее подходит для классической политики «сферы влияния», чем мир XIX или даже XX века. Великая держава может контролировать соседа – но ей становится все труднее контролировать его выбор альтернатив.

Именно поэтому самая сильная стратегия США сегодня – не заставлять Канаду, Европу или азиатских союзников зависеть от Америки, а сделать американское партнерство настолько выгодным, надежным и предсказуемым, чтобы они сами не хотели от него отказываться.

В этом и заключается разница между имперской логикой и логикой лидерства. Ведь имперское мышление сосредоточено на том, как не дать другим уйти. Тогда как мышление лидера сфокусировано на том, как сделать так, чтобы они сами захотели остаться. Американская сила исторически строилась преимущественно на втором принципе.

Если же Соединенные Штаты перейдут к первому, они могут очень быстро обнаружить, что мир стал другим. Союзники не обязательно восстанут. Они просто начнут искать альтернативные партнерства. Не обязательно будут объявлять о разрыве. Они просто будут заключать новые соглашения. Не обязательно будут переходить на сторону Китая, России или Европы. Они просто перестанут считать ориентацию на Вашингтон единственным возможным путем развития. И именно это может оказаться самой большой геополитической ценой политики Дональда Трампа.

Поэтому тезис Марка Чемпиона не стоит воспринимать буквально – мол, Трамп просто «копирует Путина». Между американской и российской государственными моделями существуют фундаментальные различия, и ставить между ними знак равенства было бы неправильно.

Гораздо точнее говорить о сходстве стратегической логики: убеждении, что безопасность великой державы требует не просто союзников, а контроля над стратегическим выбором более слабых партнеров; что экономическая зависимость является естественным инструментом политического принуждения; что соседи должны демонстрировать благодарность за защиту; и что сила сама по себе создает право диктовать условия.

Именно эта логика в российском случае оказалась саморазрушительной. И если Вашингтон действительно начнет строить отношения с союзниками по той же схеме, он рискует повторить все российские провалы.

В этом и заключается главный парадокс современной американской политики: Соединенные Штаты настолько сильны, что могут позволить себе терять союзников – но столь же сильны именно благодаря тому, что десятилетиями не позволяли себе их терять.

Поэтому Канада – это не второстепенный эпизод в американской торговой политике, а своеобразное стратегическое зеркало. Она показывает Вашингтону, что происходит, когда партнер перестает воспринимать американскую силу как гарантию и начинает рассматривать ее как потенциальный риск.

В международной политике самая опасная ошибка великой державы заключается не в том, что она переоценивает силу противника. Гораздо опаснее – переоценить собственную способность заставить союзника и недооценить его способность изменить собственное поведение.

Именно поэтому канадский кризис может оказаться для Соединенных Штатов не историей о том, насколько сильно Америка способна надавить на своего соседа, а историей о том, насколько далеко союзники готовы отойти от Америки, если Вашингтон сам убедит их, что зависимость от него стала опасной.

И если это произойдет, у Москвы действительно будет повод для удовлетворения – не потому, что Трамп сделает Америку похожей на Россию, а потому, что Вашингтон собственными руками может начать разрушать ту систему союзов, которую Москва десятилетиями безуспешно пыталась разрушить или ослабить.